Для знакомства с творчеством Валерия Медведева не обязательно посещать художественные выставки. Достаточно прогуляться по городу и полюбоваться часовнями Александра Невского, апостолов Петра и Павла… Но не будем оглашать весь послужной список великолукского зодчего, тем более что это лишь одна грань его деятельной натуры. Наш разговор с Валерием Владимировичем состоялся накануне Дня художника и в большей мере касался не воплощенного в камне, а нарисованного на бумаге…
– Валерий Владимирович, Вы родились в солнечной Феодосии. Для нас, жителей Северо-Запада России, это город-курорт, родина Айвазовского… А что такое Феодосия для Вас?
– Моя семья переехала в Феодосию, когда мне было четыре года. С тех пор жил там. Вырос, окончил школу, в том числе художественную им. И. К. Айвазовского. Ну а что касается отношения… В переводе «Феодосия» означает «Богом данная», и трудно к ней относиться по-другому. Я не исключение.
– В Вашей семье были художники? И насколько самостоятельно принималось решение о поступлении в художественную школу?
– Художников не было. Отец – офицер, танкист, перед выходом на пенсию командовал на строительстве Северо-Крымского канала, мать медработник, оба прошли войну… А я рисовал с детства, мечтал стать художником и делать мультики. Было много детских работ, и в конце концов мать собрала их и отнесла директору «художки», которая в то время располагалась прямо в доме Ивана Айвазовского. Ну а директор, видимо, что-то увидел и велел срочно привести меня. Я начал учиться под руководством известных крымских преподавателей – художников даже не с начала учебного года.
– Переехав с черноморского побережья на балтийское, Вы изменили своей детской мечте или к тому времени у Вас уже изменилась мечта? Почему было принято решение поступить в Ленинградский инженерно-строительный институт?
– Кто не мечтал в детстве стать, например, космонавтом? Ну а моя мечта никуда и не делась, просто переросла в некую параллельную область творчества. В Феодосии в то время учиться было негде. И вот однажды в Питере, который я очень любил и часто там бывал, увидел брошюрку о ЛИСИ с предложением записаться на заочные курсы для дальнейшего поступления, что и сделал. Поступил в итоге и не пожалел ни о чем…
– Удавалось ли сочетать учебу в институте с рисованием? И как сказался переезд на Ваших художественных предпочтениях? Появились ли какие-то новые темы в Ваших работах?
– В институте в те годы была очень мощная кафедра рисунка и живописи, так что расслабляться не давали. Что касается тем, то они все время то новые, то старые, иногда даже снятся, как Менделееву его таблица. У меня всегда были самые разные интересы, например, эскизы эмблем, значков, медалей по воздухоплаванию, а некоторое время назад – керамика. Но живопись не бросал никогда…
– Вопрос, который, наверное, задают каждому мастеру. Работы кого из великих служили для Вас источником вдохновения?
– О, очень многих. Начиная от Возрождения (Рембрандт, Брейгель, Леонардо…), сюрреализма (Босх, Рене Магрит, Дали…), импрессионизма (Гоген, Моне, Ван Гог…), да и современники (Дейнека, Петров-Водкин, Моисеенко…) и т.д. Поймите правильно: могу перечислять долго-долго.
– Насколько для художника важна среда, в которой он находится? Великие Луки, наверное, не могли уже так вдохновлять на творчество, как Феодосия и Питер? Или вдохновение – это внутренне состояние? И почему Вы переехали в наш город?
– На самом деле и важна, и не важна… Как Вы правильно заметили, вдохновение – внутреннее состояние, во всяком случае, у меня. Я побывал во многих странах, и это никак не повлияло на вдохновение. Ведь, восхищаясь импрессионистами, я, по идее, должен был бы уже жить на Монмартре… А в Великих Луках я оказался по воле судьбы и моей покойной ныне супруги – великолучанки в нескольких поколениях.
– Архитектор – это творец. Вы продолжительное время были главным архитектором нашего города. Ощущали ли Вы себя в этой должности художником, стоящим у масштабного полотна под названием «Великие Луки»?
– Иногда – да. Но чаще нет. Не надо забывать, что главный архитектор – еще и чиновник, вынужденный заниматься массой вещей, к творчеству отношения не имеющих… Так что все «художества» – дома, если силы остались…
– Среди Ваших работ немало шаржей. Доводилось ли сталкиваться с негативной реакцией со стороны изображенных людей?
– Никогда. Дело в том, что шаржи, как и портреты, как правило, делаются на знакомых людей. Злобные шаржи – из области журнала «Крокодил» или какой-нибудь политики. А я очень люблю своих персонажей…
– У Вас есть альбом под названием «Космос». И он действительно послужил бы хорошей иллюстрацией к какому-нибудь фантастическому роману…
– Очень люблю фантастику с детства. Считаю такое творчество родственным живописи.
– И Ваши «Городские фантазии» можно рассматривать бесконечно – столько мелких, но знаковых деталей. А можете раскрыть тайну термина «Графсказы»?
– Никакой тайны нет. «Графические рассказы»… Рассказы в графике, графика в рассказах. Они многосюжетны. Чем не своеобразные мультики, которые я мечтал рисовать в детстве?!
– Ваш интерес к морю вполне объясним. А откуда любовь к бескрайнему воздушному океану? Ведь, насколько я понимаю, воздухоплавание занимает особое место не только в Ваших работах, но и в жизни?
– Море пишу всегда… Что же касается воздухоплавания, то для меня все началось в далеком 1979-м, когда мой незабвенный друг и одноклассник Володя Курышев (погиб в Турции в 97-м на Всемирных воздушных играх) притащил меня на гору Клементьева, надел «сбрую» параплана и сказал: «беги» (упрощаю, конечно). И я побежал… Смотрел вверх на купол, а когда глянул вниз – мама родная, подо мной метров пятьдесят-шестьдесят, и земля стремительно удаляется… С тех пор, как говорится, пошло-поехало. В 1996 году познакомился с Владимиром Джанибековым и, естественно, задал дурацкий вопрос: «А как… ТАМ?..», на что получил замечательный ответ: «ТАМ все по-другому». И действительно, это другая среда обитания. Что может сравниться с ощущением полета, неизбывным счастьем, не описуемым словами? Под тобой лоскутное одеяло планеты, ты его хозяин, все заботы остались внизу, и ты вдруг понимаешь: это и есть жизнь и свобода…
– К свободе стремится каждый творец. Что для Вас важнее – ощущение полной свободы творчества или понимание того, что сделано что-то востребованное, необходимое людям? Например, спроектированные Вами часовни и храмы и через десятилетия будут радовать глаз и собирать в своих стенах людей, однако Ваша творческая свобода при их создании была ограничена определенными канонами. Когда же Вы беретесь за карандаш, чтобы запечатлеть спонтанно родившуюся идею, никаких рамок не существует. Два разных подхода. Две различные меры ответственности. Что в конечном итоге приносит наиболее полное творческое удовлетворение?
– Как нас когда-то учили: «Свобода – это осознанная необходимость». Говоря более простым языком: понятно, что нечто очень нужно. Забавно, правда? Свобода творчества, свобода мысли, свобода вероисповедания, свобода любви и т.д. – все это в какой-то степени синонимы. Например, творчество немыслимо без свободы мысли и, наверное, наоборот. Надеюсь, что сделанное мной хоть кому-то необходимо и, рано или поздно, будет востребовано… Что же касается часовен и храмов, действительно, при их проектировании существуют определенные каноны, но они все же достаточно относительны. Сравните, к примеру, Покровский собор (Василия Блаженного) на Красной площади и церковь Покрова на Нерли или Казанский собор на Невском и Казанскую церковь в Великих Луках. Так что рамки рамками, а идеи, требующие воплощения в творчестве, ограничений не имеют (кроме требований совести). А вот полного творческого удовлетворения не бывает. Всегда остается ощущение чего-то недоделанного и желание работать дальше и больше, пока есть силы…
Беседовал С. Жарков