Всегда интересно встретиться с человеком, для которого работа и любимое дело – понятия неразрывные. И невольно рождается вопрос: как в его жизни появилось увлечение, переросшее в профессию? Разговор с нашим земляком, членом Союза художников России Борисом Борисовичем Лихановым начался именно с этого вопроса. Ответ, признаюсь, удивил…

– Борис Борисович, как и когда Вы увлеклись живописью?
– Совершенно случайно. В детстве я не рисовал, хотя мои отец и дед были художниками. Я вообще не знал, куда мне поступать после школы. И вот как-то утром с меня сдирают одеяло, сажают в машину и привозят в Витебский пединститут со словами: «Поступать сюда будешь». На художественно-графический факультет в том году поступало сто два человека, и я оказался в числе двух… не поступивших. Вернулся в Великие Луки, и заело: «Как это так?». Видимо, тогда я начал взрослеть. Пошел работать в художественные производственные мастерские, где занимался росписью керамики, а по вечерам стал ходить в художественную школу.
– То есть до этого Вы в художественной школе не учились?
– Нет. Заниматься там я стал уже после того, как провалил экзамен в Витебске. Подучился и в следующем году поступил-таки в педагогический институт. Естественно, из-за слабой подготовки вначале был в числе отстающих, но на выпускном экзамене у меня оказалась лучшая дипломная работа.
– Удивительно, конечно, что у отца-художника сын до семнадцати лет не проявлял никакого интереса к рисованию. Трудно было наверстывать упущенное?
– Пришлось потрудиться. Помня об этом, уже своего сына я гонял с четырех лет: хочешь не хочешь – садись и рисуй. Зато сегодня он уже, будучи членом Союза художников, имея хорошую работу, многочисленные предложения и заказы, признается, что не представляет себя ни в какой другой профессии.
– Пригодилось ли Вам умение рисовать в армии?
– Еще как! В армию, кстати, я фактически сбежал… Выбрал себе при распределении (тогда в институтах было распределение) самую глухую деревню, а сам поехал в Великие Луки, откуда и призвался. Когда меня начали искать, то я уже служил. Правда, автомат за всю службу держать в руках не пришлось. Просишься на учения: «Ну, товарищ майор, дайте хоть посмотреть, что это такое». А тебе в ответ: «Рядовой Лиханов, кругом! Шагом марш!».
Вкалывал я там на художественном поприще и вкалывал по-честному. Сделал в воинской части с нуля огромный музей, не считая всей этой наглядной агитации, украшений плаца к приезду начальства и т.д. Кипу документов перелопатил, встречался с ветеранами, чтобы в деталях восстановить боевой путь нашей части в годы Великой Отечественной. Даже награду мне под дембель вручили. Поощряли и во время службы. Шесть раз был в отпуске… и столько же на губе.
– А на губе за что?
– За неподчинение. Пошлешь какого-нибудь командира… Мне ведь двадцать три года после института было, а некоторым лейтенантам – по двадцать два. На губу привезут, там холодно. Предложишь дежурному офицеру: «Давайте я вас нарисую». А потом: «Отпустите переночевать, а утром я приду».
– И отпускали?
– Всегда.
– После службы в вооруженных силах вернулись в художественные мастерские?
– Да, и очень неплохо зарабатывал на портретах Ленина. Были и другие городские заказы. Например, фасад мелькомбината (180 квадратных метров!). Писал на пятиэтажках: «Все во имя человека, все во благо человека». Потом занялся кинорекламой. Баннеров в ту пору не было, рисовали все вручную. Восемь лет проработал в одной мастерской с Алексеем Алексеевичем Большаковым, который, уезжая в деревню, так сказать, передал мне эстафету на этом поприще.
А параллельно заработку шел творческий процесс. За это время были созданы тысячи картин, в те годы я выдавал их как атомный реактор. Это сейчас спокойнее стал. Прежде чем за что-то браться, каждый раз подумаешь: а надо ли это?
– Насколько я понимаю, художественные мастерские не пережили перестройку…
– Это было ужасное время. Никаких заказов… Как только жизнь стала понемногу налаживаться, я одним из первых стал заниматься наружной световой рекламой: «Эдельвейс», «Мясной двор», «На Никольской», «ЗЭТО», банки и многое другое. Даже открыл фирму «Арт-лайн», но из-за разногласий с компаньоном пришлось закрыть. Был период работы на Кипре…
– Борис Борисович, большинство великолукских художников являются представителями школы реализма. Вы пошли своим путем, выбрав авангард. Можете объяснить почему?
– Я не выбирал. Это само собой произошло. Выпускник любого учебного заведения – на сто процентов реалист. Да, все хотят быть оригинальными, но не получится взять и сказать: «А теперь я буду авангардистом». Нужно нарабатывать, нарабатывать, нарабатывать, и обязательно придет оригинальное решение. Оно будет твоим, и тебя заметят. Яркий пример – мой сын сейчас дает уроки китайским художникам. Сначала он говорил, что это копировщики. Сейчас изменил свое мнение, потому что увидел, как своим усердным трудом они добиваются индивидуальности стиля. Озарение приходит при условии, что ты работаешь.
– Объем работы, который нужно проделать, чтобы добиться индивидуальности, у каждого свой?
– Конечно. Но молодые имеют здесь преимущество – как я объясняю своим ученикам, у них больше свободного места «на флешке» в голове, а у человека в возрасте она уже забита самой разной информацией. Я сейчас преподаю в детском саду № 25 (центр Монтессори) и вижу, как к ребятишкам все новое просто липнет. Главное – поддерживать их интерес.
– Повлиял ли на Ваше творчество кто-то из мастеров живописи?
– Ван Гог. Еще со студенческой скамьи. Есть много хороших художников, но до сих пор именно он для меня остается непревзойденной высотой.
– «Поэт в России – больше, чем поэт», – считал Евтушенко. Можно ли то же самое сказать о российском художнике?
– Сейчас каждый художник сам за себя. В одном лице и менеджер, и творец. Приходишь с идеей, над которой ты долго работал, к потенциальному заказчику, а он тебе: «Оставьте, мы подумаем». И это означает, что свою идею ты просто подарил, потому как найдут умельцев, которые за три копейки претворят ее в жизнь. Причем неважно как. Сколько раз я уже попадал в такую ситуацию. Вот вам и художник в России…
– Ваши работы выставлялись во многих городах нашей страны и за пределами России. А правда ли, что Ваш сын Ростислав жил и работал в Швейцарии, на территории адронного коллайдера?
– Да, он жил среди ученых, колесил по окрестностям на велосипеде, даже заблудился в том месте, где снимался фильм «Парк юрского периода». После этого появился цикл картин, который пополняется и сегодня. Его дипломная работа, признанная лучшей на курсе, тоже была из этого цикла.
– Борис Борисович, есть ли у Вас своя любимая картина?
– Нет. Но есть такие, которые я не продам. Было время, когда приходилось продавать картины очень дешево, о чем я потом безумно жалел.
– Эти картины висят у Вас дома?
– Пробовал вешать, но потом снимал. Мне этого в мастерской хватает. А вот то, что рисуем летом, мы обычно вывешиваем прямо на фасаде нашего деревенского дома.
– На улице?
– Да. Помню, была у меня картина «Француженка в деревне» (ее потом украли во время выставки в Берлине), и она долго не получалась. Так ее я просто выкинул за баню. Месяц валялась в траве, пропитывалась деревенским воздухом. И получилась в конце концов.
– А как же краска… под дождем?
– Ничего, подправлю, если надо будет. Это картины меня боятся, а не я их. На том полотне, кстати, губы я нарисовал краской, которой красят бамперы тепловозов. Всегда нравилось экспериментировать: и марганцовкой, и зеленкой рисовал, и по наждачной бумаге. В общем, пробовал по всему и всем.
– «Не знаю, куда меня понесет», – сказали Вы в одном из интервью в канун своего шестидесятилетия. Наметился ли с той поры какой-то новый виток в жизни и творчестве?
– Я и сейчас не знаю, на что выведет жизнь. Вот уже два года, как занимаюсь каратэ. Раньше все свободного времени для спорта не хватало. Конечно, стараешься продолжать начатое, но при этом нужно не забывать и смотреть по сторонам, учиться, удивляться. Тогда что-то новое, интересное обязательно появится…
Беседовал С. ЖАРКОВ
Фото предоставлены Б.Б. Лихановым






